Выбор духовника и отношения с ним

Отрывок из беседы «Как жить сегодня?»
Профессор Московской Духовной Академии и Семинарии Осипов А. И.

Выбор духовника и отношения с ним 1-ая часть (продолжительность 11 минут)


Выбор духовника и отношения с ним 2-ая часть (продолжительность 14 минут)

"Я категорически никому не рекомендую идти сегодня в монастырь" Игумен РПЦ МП Петр.

В декабре в Москве состоялась презентация новой книги игумена Петра (Мещеринова) "Жизнь в Церкви". После презентации насельница одного из подмосковных монастырей монахиня Филарета попросила игумена Петра ответить на ряд вопросов, касающихся современных проблем монашеской жизни.
— Отец Петр, в России несколько сот монастырей. Но в них почти нет духовников даже теперь, когда прошло 20 лет с начала восстановления монашеской жизни в России. Имеет ли вообще смысл монастырь, если у насельников в нем нет опытного духовного руководителя?
Если обратиться к истории, то мы увидим, что в советское время русская монашеская традиция, и без того довольно слабая, была прервана. Слабой она была и в прежние времена потому, что среди всего множества русских монастырей такие обители, как Оптина пустынь с ее старцами, или Гефсиманский скит, где в начале XX века подвизался старец Варнава, были редкостью.

После Второй мировой войны открыли несколько монастырей – Троице-Сергиеву Лавру, например, – в них приходили насельники из разоренных в 20-е, 30-е годы обителей. Тем самым сохранялась хоть какая-то формальная преемственность. При этом необходимо учитывать, что тогда была особая атмосфера – в безбожной атеистической стране сам по себе дух жизни в монастырях был духовно "простым", определённым – это было очевидное противостояние безбожному миру. Был особенный смысл в монастырях; а у их насельников – очень определённая мотивация.

После крушения СССР, или незадолго до его конца, старое поколение монахов стало уходить в мир иной, и одновременно в монастырях наступило время романтики. Я помню, как тогда ездил в Оптину Пустынь, только начинающую восстановительные работы, и мечтал остаться в ней насельником, но промыслом Божиим пошел потом в другой монастырь. Очень хорошо помню атмосферу тех лет среди насельников: восстановление поруганных святынь — мы трудились не покладая рук по 20 часов в сутки.
И был очень радостный дух – все, кто помнят Оптину при владыке Евлогии, нынешнем Владимирском архиепископе, с этим согласятся. И конечно, как только стало возможно, сразу были открыты большинство монастырей. Стремление Церкви вернуть тот строй жизни, которым она жила до октябрьского переворота, закономерно. Люди воодушевлялись искренним внутренним стремлением к монашеству. Однако затем суровая жизнь все расставила по своим местам, и монашеская преемственность оказалась гораздо более серьезной проблемой, чем нам поначалу представлялось.

Мы думали (и я хорошо это помню по себе), что, восстановив внешние условия для монастырской жизни — возведя стены, воссоздав храмы и начав уставное монастырское богослужение — мы по книгам сможем восстановить и само монашество. Оказалось, что нет, не получилось. А монастыри тем временем уже были открыты и вовсю принимали новых насельников и паломников.

— Может, не нужно было сразу открывать столько монастырей?
Давайте вести беседу не с позиции упреков или осуждения, а попытаемся разобраться, что же с нами – монахами – произошло за прошедшие 20 лет. Монастыри открывались, потому что были желающие придти в них ради служения Богу. Не было никаких разнарядок, ничего формального — это было желание верующих душ. И тем не менее, оказалось, что из-за отсутствия наставников и вообще традиции монашеской жизни, а может, и из-за более глубоких причин, все то, что мы узнавали из книг — не "сработало".
Я могу это утверждать, потому что благодаря мудрости и любви наместника моего монастыря, в котором я жил и живу, и с его благословения, у меня была возможность испытать все книжные формы монастырской жизни. Он отпустил меня на год пожить скитской жизнью — мы с братией жили в горах и некоторое время я жил в лесах совсем один. Этот полезный опыт привел меня к убеждению, что внешний строй жизни, описанный у Святых Отцов, современным инокам нужно воспринимать очень аккуратно и критично.

В первое десятилетие свободы, в 1990-х годах, монахи на своем горьком опыте проходили наставления Святых Отцов, к которым они с большим энтузиазмом обратились в начале своей монашеской жизни. Здесь нужно подчеркнуть важность такого именно практического опыта, потому что одно чтение не передаст сути содержания святоотеческих творений. И вот когда иноки собственными силами и опытом проходили, в меру своих сил – а я свидетельствую, что энтузиазм и решимость были самыми настоящими и максимальными – святоотеческие назидания, то через десяток лет стало ясно, что каждая эпоха, в том числе и монашеского делания, имеет свой контекст, и выдранные из этого контекста святоотеческие наставления невозможно применить к жизни.

Таким образом, жизнь в монастырях, начавшись со святоотеческого энтузиазма, затем изменилась. Некоторое время она была подчинена инерции, которую обители получили в момент своего возобновления. Но затем оказалось, что на место духовных плодов пришло иное содержание. Скажем, во многих монастырях развилось кликушество, зелотство и ревность не по разуму; многие монастыри пошли по пути излишнего развития внешней жизни; для многих Святые Отцы обернулись фарисейством и уставщичеством, и т.д. То есть выявилась очевидная подмена несостоявшейся подлинной духовно-монашеской жизни чем-то более доступным.

Здесь очень важно подчеркнуть, что общежительное монашество, в числе прочего, подразумевает замену иерархичной социальности человека, которая в него изначально и естественно заложена Богом, духовным деланием, высшим духовным содержанием. Если такой замены, такого восполнения естественного устроения духовным содержанием не происходит, то социальность входит в противоречие с монастырским уставом и влечет за собой социальное расслоение внутри монастыря.

Начальство начинает жить иначе, чем рядовые насельники; последние в душе хотят не духовных, а социальных изменений в своей жизни, и т п. Я не для осуждения это говорю; ещё раз повторю – это естественно для человеческого общежития, но общежитие монашеское должно быть устроено принципиально иначе, в нём эту социальную функцию должна замещать живая духовная жизнь. А раз этого не происходит, то на место духовного содержания приходят совсем иные вещи – и излишнее, даже роскошное благоустройство, и неразумие всякого рода.

— Излишнее благоустройство — это комфорт внутри кельи? Или труд свыше монашеской меры?
В первую очередь, конечно, ненужный труд. Монашество традиционно связывается с трудом, но труд должен быть дозирован и ограничен. Я бы даже сказал – минимален, направлен лишь на поддержание достойной жизни, чтобы не в землянках жить, а в нормальных кельях, но и не более того. Нет нужды, положив один каменный пол в храме, через пять лет его выковыривать и класть другой, а потом еще новее, еще шикарнее.

Мое личное убеждение — монастыри должны быть скромными в убранстве храмов и в жизни. Скромные в ту меру, чтобы жизнь была достойной, и уровень комфорта, необходимый современному человеку тоже был — у всех насельников должны быть отдельные кельи, необходимые санитарные условия, хорошее питание и т.п. Но вот то, что сверх этого — мне представляется для монашества разорительным.

Опять же, я никого не обвиняю, но для меня очевидно, что увлечение строительством, комфортом и улучшением жизни основано на том, что этому нет противовеса в духовном делании. Поэтому монастыри есть, в них есть и монахи, и наместники, и настоятельницы, и некоторые из них еще не утратили первоначального монашеского импульса, но так жизнь сложилась, что свою внутреннюю педагогическую и духовную функцию монастыри сегодня не выполняют.

— Власть епископа и настоятеля — каков механизм и глубина влияния на монастырь каждого из них?
Вы знаете, в разных местах, конечно, по-разному. Последние события в Осетии показали, что вес настоятеля монастыря может превысить вес новоназначенного епископа. Как должно быть? Мне кажется, что монастыри должны, с одной стороны, обладать известной долей независимости и свободы, а с другой — это касается учения Церкви и пастырских функций — они должны быть под контролем церковной власти.

А у нас получается наоборот. Монастыри часто бывают скованы в своей внутренней жизни, но при этом епископ не может справиться с настроениями, которые из этих монастырей идут — я даже знаю одну епархию, где у пожилого уже архиерея в подчинении несколько монастырей зелотского типа с полным набором: от непоминания Патриарха до неприятия ИНН, паспортов — они этим живут. И когда этому владыке что-то говорят об этих монастырях, он отмахивается: "даже слушать про них не хочу". Потому что он ничего не может сделать с ними. Так что здесь всё должно быть на своих местах.

Известно, что изначальное устройство монастырей было таким: подвижник подвизался сам, затем вокруг него собирался круг учеников и таким образом получался монастырь. Так основаны все наши древние монастыри, достаточно вспомнить Лавру преподобного Сергия. Выборность настоятеля, конечно, имела особое значение. Сегодня у нас никакой выборности нет. Трудно в современных условиях говорить – хорошо это, или плохо… Скорее, все-таки плохо. Уж коли мы говорим об общежительном монастырском уставе, то выбор настоятеля братством – один из столпов, на котором этот устав зиждется. Назначение наместника, настоятеля или настоятельницы "сверху" уже разрушает общежительный устав, потому что тут же привносится то социальное расслоение, о котором мы сказали выше.

— Духовная жизнь насельников подчинена в большей степени духовнику и игумену (или игуменье) обители. Есть ряд вопросов, решение которых принадлежит только им – решение о постриге насельника или насельницы, к примеру, личное молитвенное правило, некоторые условия внутренней жизни. Насколько легитимно вмешательство епископа в принятие таких исключительно духовных решений?
Ну, насчет женских монастырей — мне представляется, что это должно быть всё же внутренним делом монастыря. Коль скоро игуменья поставлена законной церковной властью и ей вручается вся ответственность за духовную жизнь сестер – то ей решать. Другое дело, что взять благословение архиерея на это, конечно, необходимо – но именно благословение, а не навязывание игуменье вдруг пришедших архиерею решений.

Что касается мужских монастырей, то тут ситуация сложнее, потому что насельников предполагается рукополагать – а это, естественно, зона ответственности епископа. Можно вопрос поставить так: нужно ли монастырям большое количество иеромонахов? Это, в свою очередь, обращает внимание на проблему пастырской деятельности в монастыре и их открытости для мирян. Я считаю древнее монастырское устройство, при котором священники были очень редки и поставлялись только для братии, более правильным, ведь сегодня монастыри превратились в комбинаты ритуальных услуг для народа Божьего. Причем эти услуги нередко бывают очень низкого качества, особенно в области исповеди и пастырского окормления.

— Что значит для монастыря устав? Сейчас идет работа над созданием нового типового устава. Могут ли монастыри быть типовыми?
Плоды многих размышлений на эту тему приводят меня к убеждению, что в каждом монастыре должен быть свой устав. Например, устав городского и сельского монастыря не может быть одинаковым.

— Может ли епископ по своему усмотрению менять монастырю устав?
У нас епископ все может. Поэтому, возможно, сегодня и предпринимаются усилия по созданию единого общецерковного устава, чтобы не допустить таких неожиданных влияний на жизнь монастыря. Но, по моему представлению, единый устав должен обозначать какие-то основные вещи, без конкретизации, оставляя возможность монастырю вносить собственные уточнения в связи с местными условиями его жизни.

— Искони устав пишется во след жизни монастыря, а не "спускается сверху". Смена устава неминуемо приводит к духовному разорению обители. Я говорю сейчас о монастырях не зилотского типа. Не потому ли считается вредным менять монастыри, что именно смена устава разоряет духовную жизнь монаха?
Да, прочность устава очень важна. С другой стороны, я часто вспоминаю историю, когда к святителю Нектарию Эгинскому пришел священник, который основал монастырь, и спрашивал у святителя, какой должен быть устав. Преподобный Нектарий снял с полки Евангелие, дал ему и сказал: вот ваш устав.

— В наших монастырях, особенно в женских, есть такое явление, как откровение помыслов, которое иной раз подменяется доносительством. Последнее еще и культивируется руководством. Деструктивный контроль, наушничество разоряют братскую любовь, монастырь превращается в светское общежитие. Как избежать этой пагубной практики?
Знаете, у нас до сих пор не разработана церковная педагогика не только для монашества, но и для мирян. И какое тут может быть откровение помыслов? Это все недостойные игры, которые ни к чему иному и не могут привести, как только к манипуляции людьми и доносительству. Взяли древнюю и очень редкую форму духовнических отношений и перенесли ее на наши постсоветские условия. Куда это годится? Вот, кстати, как раз такие вещи и должны быть чётко прописаны в общецерковном уставе: никаких "откровений помыслов".

-Есть случаи, когда игумения присутствует при Таинстве Исповеди. Сестра ей исповедуется, а служащий священник только накрывает епитрахилью и прочитывает разрешительную молитву. В других случаях игуменьи требуют прежде исповедоваться им, показывать листочки с перечнем грехов или требуют от священника, принимающего исповедь, пересказывать ключевые моменты. Это приводит к тому, что сестры вынуждены исповедоваться "словом, делом, помышлением", что неминуемо влияет на их духовную жизнь и вообще на общее психологическое состояние.
Это просто безобразие. Такого не должно быть. Это должно быть предметом разбирательства у епископа.

— На монашеском симпозиуме в монастыре Жича в сентябре 2011 года игумения Феоксения, настоятельница монастыря Хрисопиги, о. Крит, произнесла замечательные слова: "Разные сестры при помощи духовного руководства своей игумении идут вместе и подвизаются ради того, чтобы достичь Царства Небесного. Согласно святому Василию, столь разные люди, собранные в монастыре, становятся как бы одной душой и одним мнением при множестве тел". Непонятно, почему в русских монастырях нет такого единения игуменьи с сестрами?
Да как раз понятно почему. Потому что в монастырь приходят люди не из параллельного пространства, а из окружающего мира. Взгляните на историю России последних ста лет: лучшие люди уничтожались, из поколения в поколение воспитывалось двоемыслие, человек раздвоен уже почти на генетическом уровне. Думает одно, говорит другое — делает третье. И такой, простите за выражение, "человеческий материал" приходит в монастыри. Как в таких условиях осуществлять монашескую, а до нее и просто пастырскую педагогику? Сначала нужно нам всем (я не исключаю себя из числа этих "всех", я тоже чувствую на себе груз прожитой эпохи) осознать элементарные, до-монашеские, да даже и "до-христианские" азы: перестать лгать самим себе, перестать жить в системе двоемыслия, стремиться быть порядочными людьми хотя бы на бытовом уровне. Вы спрашиваете об уставе и отношениях внутри монастыря. Но письменные уставы ничего не значат, пока на уровне самого элементарного общения между людьми в Церкви происходит обычная человеческая непорядочность. И никаким уставом это не урегулируешь.

— Какой же выход?
Перед тем как возводить новоначальную насельницу на высоты монашеской жизни с умной молитвой, откровением помыслов и пачеестественным смирением, — игумения должна ее "очеловечить", чтобы она стала для начала просто нормальным, порядочным и честным человеком с точки зрения нравственности. И тогда к этому уже можно прививать христианство, а потом и монашество.

— Что, если концепция монашеского делания игуменьей сформулирована неоднозначно? Допустим, она считает, что если загрузить сестру работой на день и ночь, во все дни в неделю, на весь год и все последующее время жизни в обители, то рано или поздно работа сама наладит духовную жизнь этой сестры?
Опять вспоминая уставы: нигде ведь не пропишешь, что игуменья должна иметь голову на плечах и нормально относиться к людям.

— По книгам мы знаем, что послушание — это основа жизни в монастыре. На практике же за послушание, бывает, выдается выполнение заданий, противоречащих не только здравому смыслу, но и заповедям. Например, направленные против брата или сестры. Следует ли монаху, к примеру, участвовать в актах унижения ближнего "за послушание"?
Давайте начнем издалека. Что такое монашество? Монашество — это три вещи: первая – евангельский максимализм, вторая – свобода, которую регулирует сам монах (в том числе и посредством добровольного послушания своему старцу); и третьим свойством монашества я назвал бы индивидуализм (понимаемый не в современном смысле), причем достаточно жесткий.

Посмотрим на житие преподобного Сергия — столпа русского монашества. Мы увидим, что в его жизни были случаи, когда он поступал крайне индивидуалистично. К примеру, жестко отказывал святителю Алексию, когда речь шла о рукоположении преподобного Сергия в епископы — очень жестко. Мы знаем истории, когда он покидал монастырь, если что-то входило в противоречие с его внутренними установками. Эти качества из монашества убрать нельзя – это его суть. Без евангельского максимализма, свободы и определённого индивидуализма это будет уже не монашество, а неизвестно что.
Для какой цели монашествующие собираются вместе? Для того, чтобы, во-первых, эти три качества получили церковное наполнение и развитие, во-вторых, с целью взаимной помощи и "взаимохранения" друг друга. И послушание не может рассматриваться вне этого контекста; оно, как и всё в монастыре, является одним из педагогических евангельских средств для жизни монаха во Христе, в любви к Богу и к ближнему. Вот — единственный критерий послушания. Совершать же "за послушание" гадости – это просто дьявольская насмешка над монашеством.

Для святых отцов это было очевидно – достаточно почитать не жития (агиографический жанр не предполагает описаний кризисов и конфликтов), а жизнеописания или исторические труды о них, и мы увидим, что Отцы не считались ни с каким "послушанием", если речь шла о душевном вреде от него.

— То есть, если игуменья благословляет, допустим, старшей сестре нечто противное христианству, например, унижать другую сестру или пересказывать услышанное от нее…
Тут из другой сферы вопрос. Монахиня, ставшая старшей сестрой, давно живет по правилам данного монастыря – иначе бы она не стала старшей сестрой. Значит, в правилах этого монастыря – такое вот антихристианское понимание "послушания". И тут каждому монаху, мне кажется, нужно понимать, что, вступая в монастырь, он принимает и его "правила игры". Я сейчас говорю не об уставе, а именно о некоторых неписаных, а по сути – извращённо-социальных "правилах", которые бывают в монастырях. Естественно, если сестра приходит в обитель еще в неофитском, восторженном состоянии — она этого не понимает. И тем большая ответственность лежит на игуменьях, которые должны разъяснить послушнице, что монастырь — это не благостное пребывание в розовых облаках, а тяжелая школа жизни — и не только духовная, но и, в том числе, со всеми осложнениями, которые имеет простая человеческая жизнь. В этом проявляются люди.

— Как же быть? Отказываться выполнять такое "послушание"? Будет конфликт…
Мне повезло, что я живу в благоустроенном с этой точки зрения монастыре. Если бы я попал в такую ситуацию — я бы предпочёл конфликт. Вспомним преп. Паисия Величковского – именно так он вёл себя, и уходил из монастыря, когда получал противные духу Евангелия и его совести "послушания".

— Что же делать, если человек пришел в "розовых очках" — и таких сегодня очень много — принял постриг, а через десяток лет осознал внутренние нестроения. Что ему остается?
В монастыре очень суровая школа жизни. И как раз, к сожалению, самая печальная особенность наших монастырей заключается в том, что здесь тебе никто никогда ничем не поможет. Только ты сам. Может быть, это и соответствует монашеским обетам, которые монах дает — он действительно должен сам, совсем один, "претерпеть всякую скорбь Царствия ради Небесного". Вот в наших монастырях ему и предоставляется эта скорбь — даром и в изобилии. Он — один. Ему никто не помощник. Ему могут посочувствовать братия или сестры одного с ним статуса, но большего он не добьется. Особенно, если он начнет, с точки зрения начальства, бузить, ерепениться, гордиться, не-смиряться.

Так что, знаете, в монашество не надо приходить в "розовых очках". Это ответственный, сознательный выбор. Если человек его принял — "назвался груздем — полезай в кузов". Надо самому понимать, что делать. Но, с другой стороны – тем большая ответственность пастырей, которые нередко надевают на неофитов эти "розовые очки", вместо того, чтобы говорить им правду.

— Возможно ли в монастырях использование механизма смирения ближнего? Если нет, то как этому противостоять?
Что значит, как противостоять? С точки зрения "смиряемого"?

— С точки зрения любого, втянутого в этот конфликт.
Во-первых, нужно, чтобы сам "смиряемый" верно понимал, что с ним происходит. Это самое сложное, потому что он – "смиряемый" – будучи напитан "внеконтекстным" прочтением святых отцов и тенденциозными наставлениями начальства о таком вот "смирении" и "послушании", якобы необходимыми для спасения, уже не способен правильно оценивать ситуацию. Для него сама мысль о якобы "неподчинении" уже страшна — он подумает, что "впадает в прелесть".

Здесь важны два этапа. "Смиряемый" должен осознать, что практика "смиряния" никакого отношения к христианству не имеет. Это манипулирование им, а то и просто издевательство. Осознать это трудно, потому что люди, облеченные властью и духовными полномочиями, будут обвинять во всем его – новоначального: мол, это он плохой и не понимает, что подобное насильственное "смирение" совершается ради его же "духовной пользы". Осознав же, что к святоотеческим смирению и послушанию подобное поведение старшей братии отношения не имеет, "смиряемому" придется, во-вторых, принимать то или иное самостоятельное, ответственное христианское решение.

— У нас сегодня и послушникам запрещен переход из монастыря в монастырь, хотя они на это имеют полное духовное право. Каким образом монаху покинуть деструктивный монастырь?
Можно поступать традиционно — обращаться к настоятелю этого монастыря, затем к епископу с изложениями своих претензий… но, как правило, пока это не очень срабатывало. А ведь за подобными историями стоят жизненные трагедии. Очень много трагедий. Взять ту же Оптину Пустынь — кто из первоначальных монахов (я имею в виду конец 80-х – начало 90-х годов) там остался? Раз, два, и обчелся. Остальные — кто выгнан, кто ушел, кого убили, кто умер, кто женился…

— Возможен ли уход инока из монастыря, если произошла смена руководства и устава, и монастырь фактически уже стал не той обителью, которой присягал инок?
Понимаете, у нас постригают сейчас по "киевскому" требнику. А если взять "большой" требник, то там были более общие формулировки, без уточнений: не "обещаешь ли пребывать в этом монастыре или в какой отправят по послушанию", а просто "обещаешь ли быть в монастыре", то есть в монашеском образе жизни.

— Разве эти уточнения не объясняются правилами IV Вселенского Собора?
Все так. Исторически это имеет свое обоснование, но все может меняться — не человек для субботы, а суббота для человека. Вспомним Древний патерик. Один преподобный с учениками строил келью. Построили. Стали жить. Но обнаружилось, что по каким-то причинам монашеская жизнь на том месте невозможна, оставаться вредно. Старец говорит своим ученикам: "Я ухожу отсюда". А ученики в ответ ропщут: "мы же сколько труда затратили"… И тогда он отвечает: "вы как хотите, а я ухожу".
Вот это и есть личная свобода и евангельский максимализм – они ярко выражены в этой истории. И мне кажется, что всеми силами их нужно хранить — для монаха они важнее всего прочего. И если эти основные принципы монашества нарушаются, то нужно предпочесть именно их чему бы то ни было. Но это уже требует духовной зрелости, ответственности и опытного рассуждения — той высшей добродетели, о которой говорил Антоний Великий. Хорошо, если есть возможность посоветоваться с духовным человеком.
Нужно понимать, что в обетах монаха нет магической силы, никто его не связывает — он не в клетку заперся, принеся обет, и не в крепостное право поступил. Он обет, в конце концов, Богу дал.

— Известная проблема деления власти в монастыре: игуменья и духовник — кого слушать?
Слушать надо Евангелие Христово.
— Права ли игуменья, не отпуская инокиню на исповедь, определяя, сколько раз и когда она будет причащаться? Или не отпуская к своему духовнику?
Думаю, что не права. Другое дело, что в монастыре непременно должен быть определенный порядок – и послушницы, монахини, приходящие в монастырь, встраиваются в этот порядок. Должна быть общая дисциплина, чтобы никто не выделялся, хотя бы ради того, чтобы пощадить чувства других сестер. Именно это регулирует игуменья. Такая педагогика должна быть ясно проговорена с новоночальной при вступлении в монастырь. Если у монахини духовник где-то на стороне, то я не вижу, почему нужно препятствовать общению с ним.

— В некоторых русских монастырях игумения решает, кто и когда из сестер будет причащаться.
Вот это безобразие, я считаю. Каждый христианин, если у него нет канонических препятствий, должен сам решать, когда ему причащаться.

— С какого духовного возраста? Сколько лет в монастыре должно пройти, чтобы монахиня могла сама принять решение, когда ей пойти причаститься, и когда ей пойти на исповедь?
Ваш вопрос предполагает, что в монастырь приходят совсем ещё не воцерковившиеся люди. Это бывает на практике, но так быть, конечно же, не должно. Вопросы регулярности участия в Таинствах устанавливаются до монастыря, еще в процессе воцерковления человека. Каждый живёт в своём ритме. Кто-то раз в неделю причащается, кто-то раз в месяц. Это индивидуальный выбор.

— Может получиться разнобой. Не нарушит ли это общего порядка, о котором Вы только что сказали?
Не думаю, всё же Таинства — не дисциплинарный вопрос. Дисциплина — это присутствие всех на службе. А в вопросе о Таинствах — что тут можно нарушить? Это вопрос частной исповеди, а не общей дисциплины.

— Отпуск. Такой наболевший вопрос сегодня. Многие монахи нуждаются в отпусках, потому что они повредили здоровье или имеют хронические заболевания, или психологическое состояние того требует. Говоря об отпуске, я имею в виду, конечно, не развлечение, а именно восстановление физических сил, лечение и тому подобное.
Обязательно отпуск должен быть. Обязательно.

— Некоторые говорят, что у монаха не должно быть желания выйти из монастыря, что он не может уставать, что он пришел умереть в монастыре — и руководствуются этим при принятии решений об его отпуске, несмотря на то, что практический опыт показывает необходимость регулярного отдыха для монашествующих. Чаще "за" отпуск выступают сами монахи, которые сегодня живут в монастырских стенах, в том числе игуменьи, и наместники, в первую очередь, городских монастырей.
Понимаете, если у монаха нет желания выходить за стены монастыря — он и не будет выходить. А возможность выезда из монастыря обязательно должна быть в современном монашестве. Хотя бы ради внутренней безопасности самого монастыря, чтобы меньше конфликтов было. Люди же должны отдыхать, это такой же неотменимый процесс, как еда или сон.

— Можно ли сказать, что нужда в выходе из монастыря или отпуск обнаруживает неверную духовную жизнь?
Нельзя так сказать. У новоначальных послушников, иноков, монахов меньше желания выходить из монастыря, но со временем, уже у старшей братии, оно появляется. И оно естественно – это этап монашеской жизни. Сначала общежительная жизнь, потом более индивидуальная – так и св. отцы писали. В наших условиях, когда нет возможности обустроить индивидуальную жизнь монахов, отпуск служит важным регулятором этого. Ведь очевидно же, что монахи едут не развлекаться. Монастыри всегда пагубным образом сказываются на здоровье. Такое вот у них свойство, у русских монастырей. За здоровьем надо следить, нужно отдыхать. Нагрузки в городских монастырях чудовищные. Постоянный стресс, вызванный тем, что назначение монастыря и городская жизнь противоречат друг другу выливается, в основном, конечно, в болезни. Нужно хоть какое-то лечение, а главное средство здесь – перемена обстановки, отдых. Поэтому отпуска необходимы.

— Больные монахи в некоторых обителях воспринимаются, как обуза для монастыря.
Ах, обуза! Это замечательно. Я считаю, что все современные разговоры о проблемах монашества, в том числе и наше интервью, можно свести к этой одной фразе, и поставить точку: больные монахи — обуза для монастыря. Пока такая мысль хоть в какой-то форме присутствует в нашем "монашеском пространстве" – о чём мы говорим?
— Но их выгоняют…
Те, кто выгоняет, несомненно, строго ответят за это перед Богом.
— К болезням относятся с недоверием. Винят в лени. Работа с повышенной температурой выдается за подвиг. Совсем немощных выгоняют. Особенно, если нужно сложное лечение, уход или большие деньги на операции.
По всей строгости ответят перед Богом такие начальники. Они же хотят к себе доверия, не так ли? Для этого откровение помыслов устраивают? А сами не доверяют своей братии, своим сестрам. Вот о том мы и говорим с Вами, что прежде, чем заниматься высотами монашества: откровением помыслов, умным деланием, и вообще даже христианством — нужно со всем этим разобраться на элементарном человеческом уровне. В других можно воспитать только то, что воспитал в себе. Больные монахи — обуза для монастырей, говорите? А для чего монастырь тогда вообще нужен?
— Монах никак и ничем не защищен…
Да.
— Многое сделано для социальной защиты священства. В такой же защите нуждается и монашество – но это игнорируется: мол, у монаха все, что нужно есть в монастыре. Но ведь на деле это не так — монаху часто нужна и помощь, и социальная защита.
Те, кто не жил в монастырях, это совершенно не понимают. Да, монахи совершенно не защищены.
— А как можно было бы их защитить? Работает ведь комиссия по делам монастырей сейчас?
Но разве поставлен этот вопрос?
Не поставлен. Когда на комиссии Межсоборного присутствия зашла речь об монашеских отпусках — спасибо отцу Тихону (Шевкунову), который сказал с определенностью: "Конечно, отпуск необходим, особенно для городских монастырей".

Многие не понимают, зачем монаху отпуск. Будто бы монах – существо неодушевленное, к которому можно только прилагать слова "должен" и "не должен". А то, что это живой человек — это никому в голову не приходит. Как защищать — мне очень трудно сказать. Если говорить об общецерковных документах, то в них нужно очень жестко прописывать ровно обратное Вашей замечательной фразе "обуза для монастыря".
Монастырь обязан, пока монах остается его насельником, оказывать ему всяческую социальную и медицинскую помощь, каким бы этот насельник не был — пьяница или супергрешник, разгильдяй, лентяй — все равно обязан ему оплачивать все социальные и медицинские нужды. А в случае его выхода из монастыря — обязан выдать ему все пенсионные, страховки, оплатить, все, что положено. И для монастыря это будет большим стимулом более ответственно относиться к набору насельников.

— С недавних пор в монастырях медицинские страховки. Трудовые книжки – редкость.
Да, это проблема. Представим, выгоняют меня из монастыря, что, между прочим, я совершенно не исключаю. Что мне делать? Я больше 20 лет в монастыре прожил. Куда мне деться? Кто-то должен, хотя бы по минимуму, оплатить страховку, пенсионное, чтобы у меня было хоть что-то, чтобы я мог продолжать свою монашескую жизнь в одиночестве, на квартире или пока ищу другой монастырь, но чтобы иметь положенный гражданам России минимум. Монахи даже и этого не имеют. Если говорить о документах, о работе комиссии Межсоборного присутствия, то именно это и надо решать и прописывать. О монахах нужно заботиться, в том числе – даже и в случае покидания ими монастыря. Добровольно они ушли или их вынудили – монастырь обязан обеспечить социальный минимум.

— Рекомендуете ли Вы своим духовным чадам идти в монастырь?
Нет, я категорически никому не рекомендую идти сегодня в монастырь.
— Но если у человека есть призвание именно к монашеской жизни — что ему делать?
Отец Александр Шмеман так отвечает на этот вопрос: "поступи на службу, по возможности самую простую, без "творчества" (в банк к окошечку, например), ходи всегда в одну и ту же церковь и там старайся помочь реально (не лекциями о духовной жизни или иконах, не "учительством", а "тряпочкой". Этого служения держись и будь – церковно – в полном послушании у настоятеля…" Почитайте в его "Дневниках".
В редких людях я встречаю призвание к уединенной, молитвенной жизни. Для ищущих себя в монашестве совет отца Александра окажется весьма полезен, потому что современные монастыри не справляются со своей основной задачей – они не воспитывают совершенного христианина. И вообще никакого христианина не воспитывают. Те, кто имел уже внутренний стержень – сохраняют его, и скорее, вопреки монастырской жизни, приобретая болезни и скорби, и даже какой-то цинизм.

Здесь больше речь о том – встроится ищущий монашества в жизнь монастыря или нет. Хороший монастырь нужно долго искать, приложить немало усилий к этому. Тем, кто сознательно пришли в монастырь в поиске совершенного христианства — им очень трудно в монастырях. Очень редко этот поиск увенчиваются успехом – и именно потому, что монастыри сегодня мало способны помочь этому. И дело не только в том, что во многом наши монастыри неправильно устроены. Здесь, как я уже говорил, какие-то более глубокие вещи – и вот что нуждается в осмыслении.

Я недавно читал очередную из бесчисленных книжек про афонских старцев. Пишут про старца, который уже больше полувека лет живет на Афоне, келья у него прямо над морем, высоко в скале – добираться очень тяжело. Привозят ему чада посылку. Он ее разбирает, внимательно рассматривает все присланные лекарства и вещи, и, обнаруживая на одной из коробок штрих-код, тут же выбрасывает ее в море. Спрашивается — стоило ли 50 лет сидеть на Афоне, чтобы такой вот "духовности" набить себе в голову? Вот вопрос. Что дает такое монашество человеку? Как оно соотносится с Евангелием, с христианством и даже с древним монашеством, о котором мы читали в патерике? Вот о чём нужно думать и что обсуждать – что монашество может сделать с человеком? Почему? И т.д.

— Благодарю Вас за откровенные ответы. В заключение беседы хотелось бы поинтересоваться Вашим личным духовным опытом. Что явилось результатом Вашей монашеской жизни на сей день? Какие размышления, выводы?
Выводы такие. В конечном итоге – всё зависит от самого человека. И монашество здесь – всего лишь средство. И послушание, и старцы – тоже средство. И даже Таинства – средство, не говоря уже об уставах, обрядово-дисциплинарной сфере церковной жизни. Магических или автоматически-спасительных свойств это все не имеет. Если человек искренне стремится ко Христу, то монастырь может пойти ему на пользу – но может и катастрофически повредить. Нужно стараться иметь светлую голову и не лгать самому себе. Все монашеские методы должны служить, в том числе, и воспитанию светлых голов и нравственных сердец. А цель монаха, как и любого христианина – жизнь во Христе.

Карикатура на послушание

Из книги протоиерея Андрея Лоргуса "Книга о счастье"
Андрей Лоргус – православный священник и одновременно – практикующий психолог, ректор Института христианской психологии.

Карикатура на послушание
Установка получить на все готовые рецепты свойственна большинству людей. Но это не более чем карикатура на послушание. Просто немыслимо перекладывать ответственность за свою жизнь на духовника или приходского священника! Любой приходской священник перегружен огромным количеством трудноразрешимых вопросов, не связанных с духовничеством. И это тоже сфера его собственной ответственности. Если он за каждым ответом, снимая с себя ответственность, станет к архиерею бегать, такой батюшка ни храм не построит, ни общину нормальную не создаст.

Более того, существуют постановления Священного синода 1998 года, которые серьезно ограничивают возможности пастырского вмешательства, например, во внутрисемейные ситуации. И, на мой взгляд, в этих постановлениях четко обозначены критерии и границы пастырства. Одна моя знакомая вспоминала о своем неофит – ском периоде. У нее возникла внутрисемейная проблема: дочка выросла, нужно было выделить ей комнату в «трешке». И они все время спорили и с мамой, и с мужем, каким образом все это осуществить. И вдруг, как она рассказывала, ее озарило. Стоя на всенощной, она подумала: надо же батюшку спросить, и как он скажет, так мебель и поставим. И ей сразу сделалось легче, все прояснилось. Понимаете? Батюшка должен был, в ее понимании, заниматься дизайном и перепланировкой квартиры. Как ни странно, батюшка помог-таки им разобраться с этой проблемой, т. к. сам был недавно рукоположен и тоже пребывал в неофитстве. Это, конечно, карикатура на послушание, просто забавный эпизод из многих подобных. Но случаются и настоящие трагедии, когда в особенную силу своих благословений начинают верить и сами пастыри. Как правило, подобная атмосфера притягивает людей с пограничными и патологическими состояниями психики.

Послушание как христианская добродетель созревает и полноценно раскрывается в монашестве. Послушание в миру возможно лишь ограниченно в церковных вопросах. Человек, живущий в мире, должен реализовать себя в разнообразных ответственностях. Благодаря этому ездят поезда и летают самолеты, хлеб появляется на наших столах и храмы строятся. А монах не конструирует самолеты, он, напротив, уходит в уединение или в монастырь, подальше от мира, чтобы сузить круг своих ответственностей до одной, но самой важной – пред-стояния перед Богом.
И на монашеском пути послушание игумену, духовнику или старцу – незаменимое условие. Но и там это отнюдь не гарантия непогрешимости в поступках, а веха на пути к христианскому совершенству. А гипертрофированное послушание, основанное на «субординации» людей в Церкви, конечно же, невозможно.

Ответственность – удел храбрых.
Вообще извращенное понимание послушания возникает даже не от непонимания. Оно произрастает из области человеческих страхов, потому что взять на себя ответственность – это всегда акт мужества. Гораздо проще выстроить свою духовную жизнь таким образом, чтобы все решения за тебя принимал священник, по принципу «раз я не несу ответственности, стало быть, я и не согрешаю». И зачастую люди, воспринявшие такую установку, вовсе отказываются признавать ее ошибочность, пытаясь убедить себя и других, что это и есть подлинное православное мировоззрение.

Как-то одна женщина поставила мне в упрек необразцовое поведение своего мужа. Удивившись, я попытался понять, что же она имеет в виду. «Ну как же, – удивилась и она в свою очередь, – вы же меня благословили на этот брак!» Иными словами, когда люди с подобной установкой берут благословение на что-либо, они мысленно перекладывают ответственность за свои решения на священника. Потом я к этому привык, но, каждый раз сталкиваясь с такой ошибочной церковностью, стараюсь спрашивать: «А на Страшном суде вы тоже скажете Господу, что батюшка за вас ответственность несет?» Иногда приходится слышать: «А разве нет? А разве не батюшка будет отвечать за нас всех перед Господом?»
Получается своеобразная коллективная ответственность в спасении. Но в Церкви нет такого понимания. Каждый сам отвечает за свои грехи перед Крестом и Евангелием. А задача духовника прежде всего в том, чтобы раскрыть перед человеком возможность духовных последствий, возникающих в тех или иных случаях, предостеречь его от греховных поступков. Духовник может давать советы, основанные на учении Церкви и своем личном опыте евангельской жизни. Но решения и всю полноту ответственности за них человек должен принимать сам, только в этом случае он будет двигаться в сторону цельности, к восстановлению в себе образа Божьего.

В качестве иллюстрации можно смоделировать ситуацию, когда некто обращается к священнику, испрашивая его благословения на новую работу. Священник выслушал и сказал: «Бог благословит, давай устраивайся. Интересная работа, и зарплата хорошая». И человек приступает к новым служебным обязанностям. А это уже многообразная ответственность, приходится ежедневно решать определенные задачи. И человек вполне может оказаться не готовым к этим решениям профессионально и психологически. Где-то квалификации окажется маловато, где-то характер подведет. Что же, благословение священника здесь является гарантией успеха? Конечно нет. Человек сам будет отвечать и перед начальством, и перед Богом за плохо исполненную свою работу.

Нет такой тесной и прямой связи между поступками людей и пастырским благословением – просто потому, что невозможно отменить свободу, данную Богом человеку. И конечно, никто не может отменить личной ответственности человека за свою жизнь перед Богом. Даже ребенок, совершивший некое зло, отвечает за него сам, несмотря на то что формально и юридически ответственность несут родители. Простой пример из жизни: девочка лишилась глаза в младшей школе, это произошло случайно, в игре. И ее одноклассница, по вине которой произошел несчастный случай, несет эту вину уже много-много лет и, наверное, никогда не сможет отделаться от ощущения непоправимости произошедшего зла. Сколько бы мы ни убеждали эту женщину в том, что, если она покаялась, Бог ее давно простил, у нее на душе все равно останется тяжесть ответственности за принесенную другому инвалидность.

Бегство от свободы.
У меня на глазах разрушается семья прихожан. С точки зрения «правильности подхода» она как раз была идеальной: имелось благословение родителей, благословение нескольких духовников, будущие супруги ездили к известному старцу – отцу Николаю Гурьянову. Что же, теперь обвинить всех старцев? Нет конечно! И благословение, и послушание – это, так сказать, фон. А на первом плане всегда будет решение самих людей о вступлении в брак и то, как они станут в этом браке выстраивать отношения друг с другом.

Боязнь взять на себя инициативу и ответственность несет в себе отпечаток эпохи, который проецируется на духовную болезнь, свойственную уже не только странам посткоммунистического пространства. Эрих Фромм в 40-е годы прошлого века написал книгу «Бегство от свободы» – это исследование, посвященное проявлениям психики человека в различных социальных условиях. Эта книга возникла как реакция на национал-социализм, но в ней описывается та же самая болезнь, появившаяся не в XX веке и не только под влиянием тоталитарных идеологий. Фромм показал, что бегство от свободы – это глубинная общечеловеческая страсть, это страх ответственности и страх одиночества. И в момент пароксизма, в судорожном страхе, человек готов вцепиться в кого угодно, лишь бы его избавили от этого страха. Это, вообще-то говоря, вовсе не стремление к чему-то возвышенному, а простое психологическое бегство. И, к сожалению, я вынужден свидетельствовать, что в современном русском Православии очень много людей, хватающихся за религию именно из-за страха.
Люди приходят к религии с разными мотивациями. Бывает, что эти мотивации исключают христианский дух, а соответствуют в большей степени исламскому духу. В исламе ведь очень четко прослеживается идея справедливости, прямой причинно-следственной связи: если ты сделал нечто греховное – получай наказание, добродетельное – заработал поощрение. В христианстве такой линейной зависимости нет; в христианстве главное – не справедливость, а бесконечная милость и любовь Божья. А что с этим делать, человек не знает. Ему ближе вполне понятные, определенные нормы и правила, и чем они жестче, тем ему спокойнее. Такая религия упраздняет бремя свободы, а ее адепты удивляются, когда мы говорим о свободе, радости и счастье в Православии. Но, слава Богу, большинство чад нашей Церкви сохраняют здравомыслие и учатся пониманию христианской свободы.

Вместо святости - клиника неврозов

Из книги протоиерея Андрея Лоргуса "Книга о счастье"
Андрей Лоргус – православный священник и одновременно – практикующий психолог, ректор Института христианской психологии.

Аскеза и человечность.
Христиан часто укоряют в том, что они в большинстве своем – ханжи, а простые люди, мол, в этическом отношении бывают гораздо лучше их. И действительно, тому, кто считает себя христианином, нужно понять: а стал ли ты человеком, скажем, хотя бы в античном представлении? Греки называли четыре добродетели, определяющих человека: рассудительность, мужество, умеренность и справедливость. Имеет ли смысл говорить о том, что человек должен увидеть в себе потенциал человеческого, прежде чем назваться христианином?

Естественная позитивность и сверхъестественная добродетель.
Несомненно, это очень важно, так как связано с внутренней динамикой человека. В ней появляются отдельные течения, устремленные в целом к единой цели, но интеллектуальная и эмоциональная сферы внутри человеческой личности по-разному стремятся к счастью. Природные качества человека развиваются в нем, стремясь к логосу природы, как говорил преподобный Максим Исповедник. То есть человек стремится достичь определенной максимы, в нем естественным путем развиваются осознанность, разумность, справедливость, сострадание – формируется человечность. У того, кто трудится над своим характером, усиливается творческое начало, утверждается целеустремленность. Но, конечно же, без мужества человек достичь никогда и ничего не сумеет. Но это еще не добродетели в христианском понимании – это естественная позитивность, соответствующая природе человека. Ведь в полноте достичь позитивности, т. е. естественного движения к добру, может лишь преображенная природа.

Если же мы говорим о природе, искаженной грехом (а именно таковой обладает весь без исключения людской род), тогда мы вынуждены учесть два противоположных импульса внутри человека. С одной стороны, это наше стремление к положительному, к добру, а с другой стороны – неприятная особенность, постоянно препятствующая развитию природных качеств – наша расположенность к греху. Но человеческая природа не полностью искажена грехом, а лишь частично, и вследствие этого одновременно действуют и природное стремление к совершенству, и обратный вектор, влекущий ко греху. Получается, что естественная человеческая позитивность натыкается на такую же греховную человеческую негативность, и эти два начала в человеке присутствуют всегда. Не совсем точно будет сказать, что в формировании характера эти два начала постоянно друг с другом борются. Скорее, человек учится разумно существовать вместе с ними.

Но когда мы говорим о добродетели в христианском представлении, мы имеем в виду сверхприродные качества, а они сами по себе в нас не проявляются. Именно на эти добродетели нацелена христианская нравственность. Почему так трудно принять евангельские добродетели, основанные на заповедях блаженств Нагорной проповеди? Что значит, например, «блаженны нищие духом»? Или «блаженны плачущие» – разве будет кто-то стремиться к этому, следуя естественным склонностям?
Конечно же, здесь нет соответствия природным человеческим качествам, поэтому «естественным путем», без усилия, эти добродетели принять не получится. Кстати, ничего подобного в античном понимании нравственности, конечно же, не звучало.

Вместо человечности – к высотам Духа?
Следует ли из этого, что христианство отрицает природу человека и его естественных добродетелей? Конечно же, нет.
Но мы знаем, что подвижники ради сверхъестественных добродетелей отказывались от своих естественных стремлений. Это парадоксально, но тем не менее это так: на вершинах созерцания Бога природная данность становится помехой. Поэтому не без оснований считают, что высшая аскетика в какой-то степени может противоречить естественной человечности.
Однако свойства высшей аскетики заключаются в том, что ее невозможно популяризировать, упростить, спустив «уровнем ниже». Высшая аскетика возможна исключительно для тех, кто огромным духовным трудом и благодатью Божьей достиг высот духовной жизни, и никак иначе.

Беда современного православия заключается в том, что эту высшую аскетику люди «спустили в подвал», приспособили к обыденной жизни, а это невозможно, как говорится, по определению. Именно поэтому высший аскетизм человеческого духа стал антитезой естественной человечности в быту, в семье, в труде, в социальных отношениях. Возникла странная карикатура – опрощение глубоко духовной православной аскезы, произошедшее в результате того, что об открытиях духа стало известно огромному числу неподготовленных людей. Вот так и получилось, что, с точки зрения обывателя, высшая аскетика выглядит античеловечной, и не только она, но и вообще христианство в целом.

Например, известно, что некоторые подвижники в тяжелой болезни отказывались от лечения, от облегчения своих страданий, позволяли болезни мучить тело. Такой поступок кажется противоречащим здравому смыслу: жизнь стремится к исцелению – подвижник отказывается от него, жизнь не терпит страданий – подвижник стремится к ним. Для обычных людей это выглядит странным. Но на высотах духа многое кажется противоречивым, и понять смысл добровольных страданий подвижника очень трудно.
Однако то, что для подвижника осмысленно, для христианина начинающего или обычного мирянина невозможно и небезопасно. Подвиг – он не для каждого.
Средневековье, например, стремилось очень четко разделить религиозные уровни человеческого бытия, не перемешивая их. При этом всякое, конечно, случалось, но было понимание необходимости такого разделения. Отрешившись от мирской жизни, монахи занимались духовным деланием, стремились к обожению посредством непрестанной молитвы и высшей аскетики. А мирской человек никогда не углублялся в учение об Иисусовой молитве, он не размышлял о высоких добродетелях смирения, послушания и отречения от своей воли. Все это справедливо почиталось уделом аскетов. Обычный же христианин честно занимался своим делом, чаще исходя из логики человеческой прагматики, и его христианское делание было направлено на исполнение десяти заповедей Моисеевых, как раз и выражающих возможности развития естественных позитивных человеческих качеств, и на исполнение заповедей Евангелия, выражающих нечто большее. Евангельская заповедь Христа о любви воспринималась семейными людьми в первую очередь как призыв быть более человечными, милосердными и внимательными к окружающим.

Если аскетику вынести на площадь.
Но в какой-то период все стало смешиваться. Произошло это, видимо, в XIX столетии, когда слова преподобного Серафима Саровского, что целью христианской жизни является стяжание даров Святого Духа, были «вынесены на площадь». Тогда же простолюдин – герой знаменитых «Откровенных рассказов странника своему духовному отцу» начинает рассуждать о плодах Иисусовой молитвы, будучи к этому вовсе не подготовленным. Автор этих рассказов не понимал, что такое созерцание и молитва с точки зрения богословия и всей предшествующей святоотеческой традиции – той самой традиции, которая, вместе с действием Божественной благодати, привела к исихазму преподобных Нила Сорского, Паи сия Величковского и Серафима Саровского. Но когда высоты их духа были приспособлены, «адаптированы» обывателем к светской жизни, вышла настоящая пародия. «Рассказы странника», а позже объемные издания Сергея Нилуса, став популярными, вносили диссонанс в понимание христианской нравственности. Ну а после семидесяти лет атеизма в России, после упразднения сословий и разрыва церковной традиции репринты книг подобного рода наполнили церковные лавки, и, будучи изданными до революции, они уже поэтому считались «самыми правильными».

Вместо даров Духа – клиника неврозов.
Вспомните наших подвижников веры: преподобные Серафим Саровский и Силуан Афонский, архимандрит Софроний (Сахаров), владыка Антоний (Блум). Их опыт аскезы наполнен радостью и слезами умиления, любовью к людям. Вот это, я думаю, плоды предельной аскетики, которая позволяет человеку выйти на вершины бытия. И мы, подражая им, можем избрать девизом для себя Серафимовское: «Христос воскресе, радость моя!» А можем избрать и это: «Мир во зле лежит». Все зависит от вашего выбора: какую веру выбираете, такой она и будет.

Но к концу XX века о стяжании Святого Духа стал рассуждать человек, ничего не понимавший не только в исихазме, но и в самом христианстве. О дарах Святого Духа заговорили так, словно это получение прибавки к пенсии, которую можно заслужить с помощью определенной технологии. Аскетика стала восприниматься как набор определенных инструментов, правильно используя которые, можно преодолеть грех и приблизиться к блаженству. То, что для подвижника было ожиданием милости Божьей, стало «технологией». И вместо исполнения заповедей Божьих, вместо человечности русский православный человек стал стремиться к стяжанию даров Святого Духа через те добродетели, основ которых он не понимал и, кстати, понимать не особенно-то и хотел. И получилось, что христианство в России в своих запутанных выражениях стало противоречить нормальной человечности.

В действительности в самом православном Предании никакого противоречия нет, просто это разные этажи одного и того же здания. И невозможно верхний уровень здания построить на зияющей пустоте; прежде должны быть готовы первый, второй, третий этаж… А строить их тяжело, это требует ежедневных усилий воли. Нижними этажами заниматься человеку «высокодуховному» неинтересно – результаты ожидаются не столь впечатляющие. Другое дело – дары Святого Духа, созерцание, тонкая молитва! Так вот, сразу. Но часто, к сожалению, подобное стремление приводит в клинику неврозов, принося вместо даров психозы и галлюцинации.

Но даже если «высокое духовное делание» не заканчивается столь плачевно, в человеке поглощается стремление к естественной позитивной человечности, к тому самому природному логосу, выражающемуся в трудолюбии, отзывчивости, доброжелательности, мужестве, справедливости, тех качествах, о которых мы говорили вначале. Прежде не развив в себе человечности, конечно, человек никогда и не сможет встать на путь христианской аскезы, особенно если совершает он этот путь не в монастыре или в затворе, а в светском обществе. Это внутриличностное противоречие всегда будет ощущаться как болевая точка, что, конечно, не даст ощущения счастья.

Аскетика, которая ведет человека своим путем к полноте счастья, – это отдельный разговор. Но важно понять, что в высшей своей форме аскетика далеко не для всех доступна. Сама по себе она не является гарантированной дорожкой к бессмертию, потому что источник счастья – в Христовой победе над смертью, а вовсе не в инструментарии.

Не спешите в монастырь

Некоторые отрывки из писем святителя Игнатия Брянчанинова
(Письма к разным лицам)

«…Ныне трудно найти монастырь благоустроенный! Во многих обителях воздвигаются различные здания значительных размеров, которые дают обители вид как будто процветания. Но это обман для поверхностного взгляда. Самое монашество быстро уничтожается. Душевный подвиг почти повсеместно отвергнут; самое понятие о нём потеряно…» письмо 13

«…Важная примета кончины монашества – повсеместное оставление внутреннего делания и удовлетворение себя наружностью напоказ. Весьма часть актёрскою наружностью маскируется страшная безнравственность. Истинным монахом нет житья в монастырях от монахов-актёров…» письмо 48

«…Относительно монастырей, я полагаю, что время их кончено, что они истлели нравственно и уничтожились сами в себе. Вам известен Отеческий путь состоящий в духовном подвиге, основанном на телесном подвиге и разуме. Опять Вам известно монашество русское: укажите на людей проходящих этот подвиг правильно. Их нет. Существует по некоторым монастырям подвиг, и то более напоказ людям…» письмо 49

«…О монашестве я писал Вам, что оно доживает в России, да и повсюду, данный ему срок. Отживает оно век свой вместе с христианством. Восстановления не ожидаю. Восстановить некому. Для этого нужны мужи духоносные, а ныне даже водящихся отчасти писаниями Отцов, при объяснении их душевным разумом, каков был о. Макарий Оптинский, нет. Правда, и ныне некоторые разгорячённые верхогляды, даже из светских, берутся за поддержание монашества, не понимая, что оно великая Божия тайна…» «…В современном монашеском обществе потеряно правильное понятие о умном делании…» письмо 50

«… Нужны нам большая осторожность, большая осмотрительность, более благоразумия: примеры святости, средства к достижению святости уменьшились, - примеры соблазнительные, средства расстроить себя грехом умножились. Беда и в пустынях, беда и в городах! Но есть ещё спасающиеся и спастись ещё возможно по неизреченной милости Божией… Тот же Бог, Который спасает в пустыне, спасает и в городе. Тот же грех, который губит в городе, губит и в пустыне…» письмо 169

«…Времена, чем далее, тем тяжелее. Христианство как Дух, неприметным образом для суетящейся и служащей миру толпы, очень приметным образом для внимающих себе удаляется из среды человечества, предоставляя его падению его. «Сущие во Иудее да бегут в горы…» письмо 302

«…Время страшное! Решительно оскудели живые органы Божественной благодати: в облачении их явились волки: обманывают и губят овец. Это понять необходимо, но понимают немногие…» письмо 321

«…Надо понимать дух времени и не увлекаться прежними понятиями и впечатлениями, которых в настоящее время осуществить невозможно. Важность – в христианстве, а не в монашестве; монашество в той степени важно, в какой оно приводит к совершенному христианству. «Аскетические Опыты» и «Аскетическая Проповедь» (I, II, III, IV тома) должны составить чтение крайне полезное для современных христиан, крайне нужное для них по духу и настроениям современным. Надо каяться, молится и охранять себя от прелести, потому что в настоящее время большая часть желающих благочестно жить и мнящих о себе, что они живут благочестно, разгорячены вещественным разгорячением и находятся в большем или меньшем самообольщении…» письмо 503

«…На монастыри плоха надежда: они внутри выпрели и уничтожились, их ещё поддерживает рука Божия ради нескольких благонамеренных иноков… Многие монастыри из пристанищ для нравственности и благочестия обратились в пропасти безнравственности и нечестия: самому твёрдому характеру не устоять…» письмо 515

«…Буди воля Божия! Но, на мой взгляд, всё в монастырях идёт к упадку. Сущность дела, что благонадёжные и способные люди делаются крайне редкими…» письмо 560

«… С сердечным сожалением смотрю на неминуемое падение монашества, что служит признаком падения христианства. Кто приходит в монастырь? Люди из низшего класса почти исключительно, почти все приходящие уже расстроили свою нравственность среди мира. Нет условий в самом народе для того чтоб существование монашества продлилось; так в высохшем дереве нет условий, чтоб оно давало лист и плод!...» письмо 564

«…Не имея понятия об истинном монашестве, находят монашество там, где одно лицемерство и ханжество и не видят его там, где оно точно есть, или судя по себе, не понимая даже, что может существовать искание вечного…» письмо 285

«…Вообще положение монастырей в России в нравственном и духовном отношении самое бедственное. За сто лет до нас святитель Тихон сказал, что истинное благочестие почти исчезло, а заменено оно лицемерством для обмана людей с целью вещественной выгоды. Надо понимать дух времени и не признавать прежние пристанища пристанищами, потому что они превратились в гибельные омуты и пропасти…» письмо 284

«…То можно сказать и о монастырях: для исправления уклонений должно возвратиться к правилам святых Отцов…» письмо 557

«…В настоящее время – существует нужда в правильной молитве, а ее то и не знают! Не знают, что она должна быть орудием и выражением покаяния, ищут наслаждения и восторгов, льстят себе; и орудием, данным во спасение, убивают свои души. Существенно нужно правильное понимание молитвы в наше время! Она – существенный, и единственный руководитель в наше время ко спасению. Наставников нет!...» письмо 545

«…Старец Исаия говорил мне: «Пойми время. Не жди благоустройства в общем церковном составе, а будь доволен тем, что предоставлено в частности спасаться людям, желающим спастись». Сколько могу понять: не предвижу, по духу времени и вообще по нравственности всего народа, чтобы могло быть восстановление Церкви в древней красоте ее, также как и монашества…» письмо 548

«…Если бы, как Вы говорите, и решились восстановить монашество, то нет орудий для восстановления, нет монахов, а актер ничего не сделает. Дух времени таков, что скорее должно ожидать окончательных ударов, а не восстановления. «Спасающийся, да спасет свою душу» - сказали Отцы…» письмо 49

«…Религия христиан, так сильно опирающаяся на исполнение треб, не только существенно необходимых всем Христианам, но даже и обрядовых, должна сильно поколебаться. Прежде я говаривал об этих предметах тем, у кого они в руках, с желанием общего блага, но увидев, что это принимают с дурной стороны и отвечают мщением и подлыми интригами, я замолчал, вспоминая слова Христа Спасителя: «…не бросайте жемчуга вашего…, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Смыслящих отлично интригу – очень много, а служащих очень мало. Благонамеренному человеку должно ограничиваться добрыми делами в том круге, в который Промысел Божий поставил его и который указывает ему обязанности его, но никак не вмешиваться с советом своим, особливо с замечанием, приводящим в движение чей-либо эгоизм как бы этот совет и это замечание небыли верны и благонамеренны…» письмо 416

«…Ничем наружным не связываю тебя. Делай, что признаёшь за лучшее для своих обстоятельств; на всём, что ни предпримешь с благою целью, буди благословение Божие. У меня нет своего благословения - благословляю призыванием благословения Божия…» письмо 159

«…Весьма благоразумно делаешь, что не сводишь близкого знакомства ни с одним духовным лицом: такое знакомство может очень легко послужить ко вреду и весьма, весьма редко к пользе. Советуйся с книгами Святителя Тихона, Димитрия Ростовского…; говори духовнику грехи твои – и только. Люди нашего века, в рясе ли они или во фраке, прежде всего внушают осторожность…» письмо 446